Время, конечно, стерло многое в моей памяти о тех далеких годах, но сам Павел Карлович Штернберг стоит перед моими глазами как живой. Расскажу несколько особенно запомнивши х с эпизодов о нем.
Как-то в начале декабря 1918 года вместо уехавшего от нас Сергея Ивановича Гусева прибыл назначенный членом реввоенсовета 2-й Армии Василий Иванович Соловьев, тоже подпольщик, большевик, член Московского военно-революционного комитета в октябрьские дни.
Человек он был образованный, много знал, по натуре очень мягкий, но смелый, увлекающийся, вернее, чересчур рисковый.
По заданию Штернберга я вместе с Соловьевым был послан в освобожденный нашей армией город Сарапул с поручением подыскать и оборудовать помещение для реввоенсовета. Соловьев на следующий же день по прибытии в Сарапул решил полетать на трофейном самолете в расположении белых войск с целью разведки. Я,признаться, был обескуражен и, опасаясь за жизнь нового комиссара, сказал робко:
— Василий Иванович, мне кажется, этого делать не надо. Но... если вы решили, то, может быть, связаться по телеграфу с реввоенсоветом и спросить согласия командарма и товарища Штернберга?
Соловьев мягко улыбнулся и сказал, что делать этого как раз не следует, так как он, дескать, через каких-нибудь два—три часа вернется обратно.
Перечить члену реввоенсовета армии я, адъютант, конечно, не мог. Соловьев улетел, а спустя примерно час— полтора Штернберг по телеграфу вызвал из Вятских Полян Соловьева. Я подошел к аппарату и доложил, что комиссар полетел на самолете разведать расположение белогвардейских войск к районе Коасноуфимска. На телеграфной ленте тотчас друг за другом быстро побежали слова:«Товарищ Налимов, что за чушь? Подтвердите свои слова».
Я повторил сказанное. И снова на узкой ползущей ленте:
«Какое легкомыслие! Товарищ Налимов, приказываю вам не отходить от аппарата, свяжитесь со штабом 28 дивизии и от моего имени потребуйте донесений, когда и над какими пунктами видели самолет, летящий к Красноуфимску, и докладывайте мне».
Наступил уже вечер, а Соловьева все не было. Штернберг очень беспокоился. Волнение его было вполне понятно: самолеты в ту пору были плохие, работали на скверном горючем, к тому же стоял мороз, и вынужденная посадка в расположении врага в таких условиях была не исключена. Но вот в девять часов сообщили, что наблюдатели видели самолет, пролетевший в сторону Сарапула. Я тотчас протелеграфировал Штернбергу в реввоенсовет.
«Ну, слава богу, — ответил он, — хоть теперь над нашей территорией!»
Но Соловьев появился лишь после одиннадцати. Он ввалился в заиндевевшем тулупе, промерзший до костей. Оказалось, что у них кончилось горючее, и самолет совершил посадку километрах в десяти от Сарапула, а добрались до города уже на крестьянских санях.
Я сказал Василию Ивановичу, что Штернберг просил его по прибытии сразу связаться с ним. Соловьев доложил по телеграфу. В ответ полетели гневные слова Штернберга. Павел Карлович здорово отчитал своего друга. Соловьев оправдывался тем, что добыты очень ценные сведения о противнике.
«Все равно, - неумолимо стучал в ответ аппарат Морзе, - это не делает чести члену реввоенсовета. Вы не имеете права подвергать себя такому риску, у вас свои большие обязанности...»
Я стоял рядом и видел, как густо покраснел Василий Иванович, когда Штернберг отстучал, что об этом поступке он сообщит в реввоенсовет республики и ЦК партии.
По-видимому, Штернберг не сообщил об этом в Москву, потому что никакого дисциплинарного или партийного наказания Соловьев за свой безрассудочный поступок не получил. В этом эпизоде виден весь Штернберг — твердость характера, нелицеприятность, подчинение революционному долгу и вместе с тем такая сердечная тревога за боевого товарища.
Вообще, когда дело касалось авторитета реввоенсовета — этого высшего в то время политического армейского органа — Павел Карлович не знал жалости.
Однажды адъютант реввоенсовета пожаловался Павлу Карловичу, что начальник гарнизона Вятских Полян стал самоуправничать в его доме, невзирая на специальную охранную грамоту реввоенсовета, выданную этому красноармейцу и освобождающую его семью от разного рода реквизиций и уплотнения жилой площади. Штернберг велел позвать начальника гарнизона и устроил ему такую взбучку ,что тот выскочил от комиссара белый как мел.
Спустя несколько дней начальник гарнизона был смещен с должности. После этого случая, о котором стало,конечно, известно всей армии, даже самые своевольные командиры не решались отмахиваться от распоряжений, где стояла грозная подпись «Реввоенсовет».
Из рассказанного у читателя может создаться впечатление, что Штернберг, в руки которого были даны все полномочия политической власти, был чрезмерно придирчив и даже жесток в отношении подчиненных. Это совсем не так. Он был очень гуманным, умным человеком. Для него важно было точно установить, виновен или невиновен такой-то командир или красноармеец и, если виновен, то намеренно или случайно совершен поступок и насколько серьезен вред,
причиненный им. Очевидно, тут сказывалось политическое чутье, гибкое, мышление высокообразованного интеллигента, ученого. В сложных, тяжелейших условиях гражданской войны, когда речь шла о жизни и смерти Советской республики, отдельные командиры порой из-за горячности, поспешности неоправданно сурово карали подчиненных за промашки или ошибки.
В нашей 2-й Армии тоже случалось такое, и тогда комиссар Штернберг горой вставал за людей, требовал справедливости. Не один командир и политработник обязаны ему жизнью. Павел Карлович умел переубедить, переспорить даже командарма Шорина, человека, вспыхивающего, как бензин, и в этот момент не владеющего собой. Мне довелось дважды быть свидетелем столкновения Штернберга с Шориным из-за серьезных проступков армейских командиров.
Начальник артиллерийского снабжения армии Андреев-Корсиков (кстати, любимец и старый товарищ Шорина, служивший с ним вместе в царской армии) представил командующему неверные сведения о количестве винтовочных патронов на складах. Шорин на оснований этой справки дал разнарядку на патроны по дивизиям. Вскоре выяснилось, что на складах такого количества боеприпасов в действительности нет. Узнав об этом, командарм до того рассвирепел, что хотел расстрелять начальника снабжения. С патронами у нас тогда было очень худо. По приказу Шорина Андреева- Корсикова посадили под арест в караулке реввоенсовета. Я доложил о случившемся Штернбергу, и он тотчас пошел в кабинет командарма. Туда же был вызван начальник снабжения. С полчаса в кабинете командарма слышался ужасный крик в два голоса — Штернберг спорил с Шориным. Потом все затихло. Открылась дверь и оттуда вышел очень бледный Андреев- Корсиков, за ним —Штернберг. Начальник снабжения куда-то поехал, уже без конвоя: он был прощен, так как злого умысла не нашли, в сведениях напутали работники его отдела, а он из-за чрезмерной доверчивости не проверил.
... Шел март 1919 года. Положение на восточном фронте резко ухудшилось. Колчак наступал .С тяжелыми боями отходила соседняя с нами 3-я Красная Армия. Белые угрожали нам охватом с левого фланга. 2-я Армия покидала захваченные рубежи: были оставлены Сарапул, Ижевск, Воткинск. Но дальше враг продвинуться не смог. Наша армия заняла прочную оборону на правом берегу реки Вятки и отбивала все атаки колчаковцев.
Штаб 2-й Армии и реввоенсовет избрали местом своего пребывания город Казань. Я по-прежнему служил адъютантом при Штернберге.
Павел Карлович сильно был удручен, как и все мы, отступлением армии и вынужденной эвакуацией. Он мало говорил, заметно похудел, сильно кашлял.
Резкое ухудшение стратегической обстановки и потеря хлебных районов Прикамья создало трудное положение с продовольствием. Армия сидела на полуголодном пайке: на бойца выдавалось полкило черного хлеба, суп из ржавой селедки, иногда перловая каша. Подвоз снаряжения и боеприпасов из центра шел с перебоями. Нелегко проходила мобилизация пополнения из местного населения. И все эти бесчисленные тяжкие заботы легли на плечи Павла Карловича Штернберга. Спал он в то время по четыре—пять часов в сутки. Очень нервничал. Но работал как машина. Мы поражались, откуда у него берутся силы.
В мае 1919 года наша армия, накопив силы, вновь перешла в наступление и, наращивая удары, погнала колчаковцев по просторам Прикамья к Уралу. Это было уже началом того победоносного наступления революционных войск, которое закончилось, как известно, полным поражением Колчака и установлением Советской власти на Урале и в Сибири.